Ответ очевидца Голодомора на манипуляции вокруг памяти о геноциде украинцев

Новости 21 декабря 2017

К сожалению, до сих пор память о Голодоморе подвергается манипуляциям и презираниям, что в подавляющем большинстве базируется на недостатке знаний об истории геноцида украицев и слабости личного чувства совести. Музей получил особенное письмо в связи с такими случаями в украинском обществе. На вопрос «А разве сейчас не голод?» ответила Мария Клочко-Зосимчук. Мария пережила Голодомор в 5-летнем возрасте. Свою историю она изложила в письме. Наша обязанность услышать очевидца и передать ее воспоминания, эмоции, мысли и обращения к гражданам Украины.

 

«Прошло уже много лет с того лихолетья – страшного 1933-го, но в памяти не угасает боль, страдания за потери родных, близких, знакомых, односельчан, за потерянное детство. Хотелось бы забыть, но не получается. Боль охватывает душу, когда слышишь, что голода и геноцида не было. Люди верят этой лжи и говорят, что тогда был большой неурожай?! Я верю своей маме, которая в 70-х годах говорила: «Ах, какая пшеница уродилась того года!».


Не думала затрагивать эту больную тему – ГОЛОД, ГОЛОДОВКА 33-ГО, как у нас говорили. Но заставили меня высказываться, мол: «А разве это правда?», «А разве сейчас не голод?».


Люди, не пережив эту трагедию, не могут осознать, что такое ГОЛОД.


Не так давно ко мне пришла соседка и говорит, будто задержали выплату пенсий, мол, если не дадут пенсии, то будет голод. Я ей отвечаю, что голода не будет даже при большом неурожае, если у вас насильно не отберут вашего. Голод тогда, когда у вас отбирали кусок хлеба, когда в доме ни крошки, ни пылинки как было в 33-м. Она говорит: «Но ведь выжили».


Меня так поразило это выражение. А бывало и так, что сидим за праздничным столом, стол гнется от еды и в это время кто-то из присутствующих высказывается: «Все о Голодоморе и о Голодоморе – разве сейчас не голод?». В другой раз: «Все памятники ставят посвященные Голодомору, лучше бы помогали сейчас, а то – трудно жить …». Сердце разрывается слушать такие высказывания.


С минимальной пенсией может и трудно, особенно старшим и одиноким, но ничто нельзя сравнивать с голодомором 1932-33 гг. Разве что с трагедией жителей Ленинграда, переживших блокаду 1942 – разница в том, что там голод и все страдания вызванные фашистами, а у нас – своим правительством.


Не обошла эта страшная трагедия и нашу семью. Я всю жизнь боялась вслух вспоминать о Голодоморе, хотя чувствовала его с самого раннего детства. В нашей семье никогда не сходило с уст слово «голод», «голодовка».


В 1933-м году мне было 5 лет, но я очень помню, как хотелось есть. Хотя я была еще совсем небольшая, но что такое голод, как хочется есть – почувствовала сполна. При такой беде дети быстро становятся взрослыми.


А родилась я на Полтавщине, которая имеет лучшие черноземы. Полтавщина дала миру множество выдающихся людей.


Я, Клочко Мария Даниловна (позже Зосимчук) родилась 15.07.1928 года на хуторе Маначиновка Портянского сельсовета (позже Куйбышевская сельсовет) Шишацкого района в семье Клочко Даниила Авдеевича и Клочко Анны Ивановны. В семье был дедушка – Клочко Авдей Иванович, бабушка – Клочко Наталья Афанасьевна, папа – Клочко Даниил Авдеевич, мама – Клочко Анна Ивановна и мы с сестренкой Полей.


Моя бабушка росли без отца, с девяти до шестнадцати лет были по найму, а когда исполнилось 16 лет, то пришло 16 сватов, потому что знали, какая она в работе по найму. И последний пришел вдовин сын (мой дедушка). И моя прабабушка, то есть бабушкина мама, сказала: «Я вдова и отдам дочь за сына вдовы». Дедушка и бабушка были очень трудолюбивыми и после женитьбы собирались на свое хозяйство. Хотели жить как люди …


Вот дедушка старался прикупить земли. Покупал телят, выкармливал бычков, продавал и прикупал землю. Работали на своей земле сами, только летом нанимали пастуха. В 1922 построили новый дом, женили сына, моего отца, счастливо прожили до 1930-го года.


А здесь в разгаре насильственная коллективизация. Надо вступать в колхоз. Коллективизацию дедушка воспринял больно. Дедушке жаль было терять нажитое тяжелым трудом. Если бы сказали, что все будет государственное – то куда деваться, а так – будто ты сам просишься в коллективное хозяйство.


Тот, кто не имел ничего, он сразу подал заявление в колхоз. Следовательно, хозяин стал «врагом народа», а лентяи пошли в активисты.


Партийные руководители, активисты не только внушали страх, а действовали так, что как приходит вечер, уже трясет тебя. Загоняли людей каждый вечер в какую-то контору и заставляли писать заявление. Они всю ночь держали людей в сильно разогретом доме, накуренном и не позволяли снимать верхнюю одежду; были случаи прибитых пальцев между дверью, иначе – мучили людей, пока те не напишут заявление. Не пишешь – полезай на разогретую печь в верхней одежде (со слов моей мамы).


Дедушка не позволял отцу вступать в колхоз, но папа все же под принуждением заявление написал. Узнав об этом, дедушка поставил кварту секретарю и тот вернул заявление.

С того времени и начались наши страдания …

 

Первое страшное горе – забрали нашего отца. Пришли председатель сельской рады Герасименко Григорий и исполнитель сельской рады Бражник Иван и приказали отцу идти за ними. Больше папы мы уже никогда не видели, а папе было всего 27 лет!

Я помню имена этих людей – Бражника Ивана и Герасименко Григория, который позже работал председателем Воскобиниковской сельской рады Шишацкого р-на, прожил 86 лет, а нашего отца загнал на тот свет в 27 лет!


Их имена никогда не сходили с уст моей бабушки Натальи. Сколько бабушка жила, сколько и плакала по своему единственному сыну – моему отцу. Это был последний день, когда мы видели своего отца. Лица папы не помню, запомнила только одежду, в которой папа выходил из дома. Помню и сейчас. Больше мы папы уже никогда не видели. Это была зима 1932 года.


Один человек, который находился с отцом, написал письмо своей сестре, которая проживала в с. Барановка под Шишаками, чтобы передали жене Клочко Даниила, что ее муж умер от голода. Он заболел малярией. Нормы не мог производить, а когда нормы не даешь, то и пайка не получишь. А перед тем было письмо, в котором папа написал: «Вышлите мне посылку, я очень ослаб». Пошли по родственникам, знакомым, собрали посылку и отправили, но посылка вернулась обратно. Больше никакой вести и по сей день не было.


Когда забрали отца – нас раскулачили. Забрали все, что можно взять: скот, инвентарь, хозяйственные постройки уже не были нашей собственностью. Из дома вынесли все, что можно было взять. Остались голые стены. Пустые полки, ящики. Позже мама узнавала свои рубашки на женщинах активистов.


И в дальнейшем нас не оставляли в покое: ежедневно приходили буксиры группами по 5-7 человек и по несколько раз в день и в разное время суток. Наибольше всего было среди них милиционеров. Меня и сейчас трясет при встрече с милицией. Копали во дворе, огороде, штриками в хлевах, металлическими копьями вскрывали пол – все искали зерно. Заглядывали в каждый уголок. И так было каждый день. А в доме же не было ничего, кроме какой-то баланды и лепников – и то надо было скрыть. А как найдут, то выльют, выбросят и заберут с собой.


Заглядывают в печь, за челюсти, всякие уголки, за заслонку. Нигде ничего нельзя было спрятать. Бабушка прятала, если было что-то, то только в пазухе. Забирали даже лепники из лебеды и потертых сухих листьев липы – забирали все, что хоть как-нибудь спасало нас от голодной смерти.


Был такой случай: я лежала больная, не знаю, правда больная или меня положили, чтобы скрыть лепники, они и там достали. А тем временем в доме лежал пухлый дедушка, больная мама и голодные дети.


Разве это не геноцид?!

 

Все делали, чтобы выморить голодом, уничтожили людей.

Дедушка был пухлый. Мы, дети, смотрели, что у него очень пухлые ноги. Он уже был не в силах и только лежал и все просил: «Хлеба … хлеба …». В начале лета дедушка умер. Я помню, когда хоронили дедушку, то краснели вишни. Похоронили дедушку в своем саду. А дедушке было всего 63 года!»


Как мы выживали …


У моей мамы была нарядная одежда: платки, рубашки вышитые, плахты… Часть из этого удалось скрыть. И когда наступила невыносимая нужда, мама ходила по селам и меняла хорошую вещь на кусок хлеба, миску пшена или отрубей, кусок жмыха или какой пашни. Но когда мы подросли, то из маминой одежды не осталось ничего, даже на показ.

Бабушка же ходила по соседним деревням и хуторам в поисках заработка. Она не чуралась ни тяжелой, ни грязной работы. Не было ни одного ближайшего поселения или села, или хутора, где бы бабушка не трясла пепел из печи. А ведь надо было лезть в печь, в трубу.


Позже мама вспоминала, как бабушка тяжело прожила, как она старалась, чтобы уберечь нас, ведь никого в бабушки не было кроме нас, двух внуков (у бабушки было пятеро детей и никто не выжил). Там бабушке ежедневно хоть что-то дадут поесть, и это давало ей возможность держаться на ногах, а тем временем и домой нам принесет. Летом, когда тепло, и нас с собой брала.


А бывало так, что нет в доме ничего. Мы ходим по двору и срываем любую зелень. Все тянешь в рот. Особенно часто мы ели молочай, его называли лопуцьками. Обчистиш кожицу, помнеш- и они не такие горькие. Под горой рос какой-то чеснок – воробьиный или дикий, он действительно имеет запах и вкус чеснока. В начале лета залезали в рожь, срывали колоски и высасывали зернышки молочной спелости. Вся зелень шла в пищу. Варили крапиву, жидкость выпивали, а гуща шла в лепники. Добавляли к гуще горсть отрубей, горсть картофельных лушпаек, когда удавалось где-то достать.


Помню однажды бабушка пришла и ничего не принесла – мы же ждем есть. Мама зашла в дом и говорит, что за селом сдохла лошадь и люди бегут … Бабушка велела и маме пойти. Мама пошла, но ничего не принесла, уже все разобрали, даже кости.


Бабушка не раз говорила: «Отца нет, мать больна – заведу я вас в приют». Я плакала и просилась: «Бабушка-родная, не отдавайте нас некому. Умрем – но все вместе». Об этом часто позже вспоминали в семье, да и я помню этот разговор. Так мы и позже звали её «бабушка – родная».


Наступило лето. Началась жатва. Уже и снопы в копнах, но на стерню – ни ногой. Очень внимательно охранялись поля. На кону объездчик. Уже можно и колосками собрать. Но пусть колосочки врастают в землю, сгнивают, но голодному народу – нельзя!»


А это не геноцид?!


Во дворе росла липа. И когда еще был дедушка жив, то он наламывал ветвей на липе, а мы обрывали листья, сушили, перетирали и добавляли к лепникам.

Когда в доме такая нужда, что ни зернышка – ни пылинки, а мы просим есть – бабушка решается и идет в поле. Выходит на дорогу – если никого не видно – забегает на стерню, нахватает колосков горсть, перемнет, а зернышки – в карман. И так пройдут в одну сторону, вернутся обратно – и принесут мисочку ржи или пшеницы. Сразу толчем в ступе и варим жидкий кулеш. Едим-едим – уже и животы полные, а есть хочется (а животы у нас были большие).


Выжить помогали нам и соседи. Около нас жил Кулага Даниил – папин друг. Когда совсем голодные – идем к ним. Их бабушка Лукия знает, чего мы пришли. Она берет буханку, на всю отрезает тоненький ломтик, делит пополам и дает нам с сестренкой. Я беру тот кусочек, зажимают в кулачок и бегу к бабушке. И когда добегаю, то остаются в кулачке одни крошки. Не могла утерпеть, чтобы не откусить. Я плачу и бабушка плачут.


Бабушка Наталка выросла в наймах, а после женитьбі стала хорошей хозяйкой. Ее любили как богатые, так и бедные. Свидетельством этому то, что у бабушки было 30 крестников. И когда наша семья бедствовала, то они от нас не отвернулись. Иногда мы ходили то к одним, то к другим. Они недоедали, но никогда не отпускали нас, чтобы не дать хоть крохту чего-то съесть. И хотьпо крохам, но могут что-то дать.


Мы не играли, не смеялись. Иногда, правда, копали в саду ямки, клали в ямку щепку, засыпали землей, насыпали холмик, ставили крестик с трости и громко плакали. Ходили и на могилки, когда кого-то хоронили, потому что говорили, что там дают хлеб. Но я не помню, чтобы нам кто-то что-то давал. Но это было изначально, а в дальнейшем ездила арба. Их всех собирали по домам и везли на могилы. От двора ко двору ездила подвода, потому что самим хоронить уже не было сил. Ездили по дворам и собирали мертвых.


Ходили мы и к соседским детям. Они все были старше нас. Дети играли, смеялись. Мы же стояли и смотрели, на нас они не обращали внимания. И хорошо, что они не оскорбляли нас и не прогоняли от себя. И за это мы им очень благодарны. Бывало, зовут их родители обедать, дети идут в дом, нас никто не приглашает, но и мы идем за ними. Садятся есть, мы стоим у порога. Никто не обращает на нас внимания. А потом кто-то из родителей встает и что-то несет и дает нам в руки. Мы съедим и дальше стоим. Дети схватываются и бегут во двор, и мы выходим за ними и смотрим, как они играют. Так ходим то к одним, то к другим. Вечером приходят мама и бабушка, ищут нас и ругают, что поздно ходим. Мы очень благодарны тем детям и родителям, что нас не проганяли от себя – может мы что-то и доброго учились от них, воспитывались. Это так было, когда мы жили еще в доме. Свой дом, свой двор, свой садик, свои соседи, соседские дети … Но дальше стало хуже. Нас выгнали из нашего дома, потому что мы – кулаки. Теперь у нас не стало ничего и никого.


Когда нас раскулачивали, то все забрали и наш дом пошел на торг (дом новый, построенный в 1922 или 1923 году). И чтобы мы еще перезимовали в доме или еще немного пожили – наш дом покупает бабушкин племянник Рыбацкий (или Рыбальченко) Дмитрий. Он был членом управления колхоза или сельской рады. Дядя живет в своём доме, а мы продолжаем жить в своём. И скоро узнали коммунисты, что кулаки проживают в своём доме. Они не замедлили и заставили дядю Дмитрия поселиться самому в наш дом или перепродать. И дядя Дмитрий отказывается от нашего дома, потому что ему могло быть то, что и с нами сделали. Нас выгоняют, выбрасывают из нашего дома. В дом зашло много мужчин с каким-то орудием. Мы же сидим на полу, трясёмся. Как сейчас вижу, как разбивают трубы. Кирпич летит на пол – печь разбивают. И это среди зимы женщину с детьми выгоняют из дома как «врагов народа». Это у меня был второй испуг (первый – когда вытаскивали липеникы из-под подушки больного ребенка).


Складывают мама с бабушкой узелки и переходят в дом деда Сидора – брата дедушки нашего. Дом стоял пустым, но печь уцелела. Там мы и поселились. Но вскоре и оттуда нас выбросили – выгнали. Зашла группа милиции – нас выгоняли из этого дома. Бабушка сидела на полу, спустив ноги. Я стояла на полу за спиной бабушки. Активисты заметили на бабушке сапоги (бабушка специально обула папины сапоги, чтобы сохранить). Один из активистов держал бабушку за плечи, а другой стягивал сапоги. Я стояла и кричала. Это был мой третий испуг. Долго еще я после этого болела, по ночам кричала и плакала, этот страх не прошел бесследно. И сейчас только где-то что-то стукнет – глянешь – кто-то идет! И тебя всю передергивает, весь настороженный. Такой испуганной я и буду по жизни.


Берет нас мама с сестренкой за руки и ведет в другое село Ковалевку к своим братьям Вертелецким, это в 3-4 километрах. Была зима или ранняя весна, и ноги опускались в снег, а под снегом была вода. Переночевали мы у дяди Якима, на второй день сюда уже пришел и дядя Иван, потому что и его уже раскулачили и выгнали из дома. Через день раскулачили и выгнали из дома и дядю Якима. Об этом никто не рассказывал – все это я очень хорошо помню.


И так с 1933-го по 1937-й годы мы – бездомные. Скитались по чужим домам без средств к существованию. Не выпрашивали, а работали всё лето и зиму. Мама из-за болезни физически не могла работать, она работала вышивальщицей от Решетиловской фабрики художественных изделий в филиалах с. Ковалевка и с. Сорочинцы.


Бабушка с ранней весны и до поздней осени работала в людях на картошке и различных овощах, чтобы было и на зиму. Ведь у нас ни дома, ни клочка земли. Летом мы с бабушкой собирали колоски на поле. Однажды мы пошли собирать колоски на поля хазяина Носы, там был бригадиром Нос Степан Мефодьевич – добрый, отзывчивый человек. Увидел, что на поле старая женщина с ребенком (я еще не ходила в школу), мы испугались, трясемся, стоим, ждем, что с нами будет. А он подошел, вежливо поздоровался и позволил собирать колоски, сколько сможем, только предупредил, чтобы не подходили к кипам. Но мы уже были так рады и свободно собирали, не боясь. Весь день собираем, а вечером бабушка переминают и засыпают в мешок. Там и ночуем у людей. Люди дают нам овощи и фрукты. Не знаю, сколько мы там работали, может и месяц. Но знаю, что собрали один мешок и пол другого мешка пшеницы. Сколько радости было!


Зимой все вышивали вокруг керосиновой лампы: мама, бабушка и я. Керосиновая лампа на столике, вокруг маленькие стульчики и мы на них. Я еще до школы умела вышивать различные виды швов.


Старшая сестренка Поля с семи лет была в наймах. Сначала пасла гусей, потом смотрела за ребенком. Это за еду. Позже пасла коров. Кроме пищи еще заработала на юбочку и на блузочку. В школу сестренка ходила только три года. А в 14 лет ушла на работу, помогала в курятнике. Я ведь младше, поэтому ходила в школу.

Для нас голод продолжался до 1937 г. Мы еще жили по соседям и еще не наедались хлеба. И когда я была уже во втором классе, завидовала детям, которые ели хлеб на перемене. Но это уже не тридцать третий!


Тридцать третий год нельзя ни с чем сравнивать!


Только в 1938 году уже имели свою домик. Если это можно назвать домом. На саманных сараях (оставленном кулаками такими же как и мы, и вывезенными в Сибирь) возвели крышу, прорезали окна и сделали печь. И мы и этому были очень рады! Есть крыша над головой и огород возле дома. В этом селе Носы и остановились среди лучших, добрых людей. Они и между собой как родные. Здесь прошло наше детство, здесь промелькнула наша молодость, отсюда пошли мы во взрослую жизнь. На этой святой земле нашли вечный покой наши дорогие мученицы – Мама и Бабушка. Это две мудрые женщины – Свекровь и Невестка. Как могли, так и берегли нас и друг друга. В мельчайших вопросах мама обращалась к бабушке за советом, за разрешением, чтобы хоть немного облегчить ее страдания, ведь у бабушки не было никого, кроме нас, двух внуков.


Прошли годы, а на сердце вечная тоска, вечная грусть. Боль сжимает сердце за потерей родных, за потерей дорогих, за потерей детства. Иногда говорят, что мы пережили горе. Нет! Мы живем с этой болью. Ее пережить невозможно. И чем дальше, тем труднее. Это спланированная акция уничтожения украинской нации.


Из нашей семьи от голода умер дедушек брат – Клочко Сидор. Клочко Сидор был небогат, совсем небогат. Он был грамотный и был избран председателем комитета неимущих. Но когда началась принудительная коллективизация, тогда раскулачивали и бедных только за то, что они отказывались вступать в колхоз.


В селе жил Никита, был беден, но в колхоз не вступал. Однажды Сидору сказали идти раскулачивать Никиту. Сидор сказал: «Никита беднее меня и раскулачивать не пойду». Тогда на второй день пришли активисты-буксиры и раскулачили Сидора. Все забрали, выгнали семью из дома, а Сидора повели за собой. Жена взяла детей (их у них было трое) и пошла к своей матери на хутор Носы.


Где держали Сидора, никому не известно. И сколько времени прошло – мне тоже неизвестно. И вдруг к нам пришла женщина с крайнего дома нашего хутора Маначиновка и сообщила бабушке, что на тропинке, возле ее дома, лежит мертвый Сидор. Бабушка пошла, увидели – Сидор был пухлый, через плечо полотняная сумка, а в ней 6-8 картофелин. Там его и похоронили, а жене сообщили уже потом (это из рассказа моей бабушки Натальи). Бедняга … Умер на тропинке, не дошел несколько метров до своего дома. Это был 1933 год. А Сидору было всего 43 года! Так расправлялись с непокорными.

Голодомор 1932-33 гг. Забрал и дядю Кузьму Кулагу – мужа маминой родной сестры Устины. Они проживали на хуторе Хурсы Михайликовской сельской рады. В семье были: тетя Устина, дядя Кузьма, трое детей: Левку – 13 лет, Николаю – 11 лет и сестре Верочке – 3 или 5 лет. Все были пухлые. Ребята к нам ходили. Постоят-постоят у порога, а у нас нечего дать. Так и уйдут.


Умер дядя Кузьма. И тогда тетя Устина приложила все силы, чтобы спасти детей. Верочку, самую младшую, лет 3-5, завела в Михайлики в сельскую раду. Там, в саду, ребенок заигрался, а мать за кусты … и убежала. Ребенок кричал-кричал и его подобрали в приют. Забрала тетя Верочку только в 1936 году, так как ранее не имела своего убежища.


А ребята уже понимали, и тетя повезла их в Охтырку в Сумской области в детдом и уговорила не сообщать, что у них есть мать. Сама же устроилась на работу на сахарном заводе в с. Чупаховка, чтобы тайно встречаться с парнями. Так тетя Устина спасла своих детей от голодной смерти. Но Верочку забрали в Германию, и она не вернулась с немецкой неволи – погибла. Ребята прошли войну, вернулись офицерами (Левко после школы окончил техникум, а Николай – институт), и матери не застали. Умерла Устина в 46 лет.


Около нас жила семья: отец, мать и две девочки лет 14-16, и сын Яшка. Яшка еще раньше поехал в Полтаву. Они часто ходили к нам, заплетали нам косички (и сами имели хорошие волосы). Их раскулачили – расправились с ними раньше. Первый умер отец, потом мать, умерла Гапка, умерла Мелашка – все умерли. И дома не стало – разобрали. Мне кажется, что у них наша фамилия.


Однажды мы сидим на полу с сестренкой и ждем, пока мама и бабушка принесут хоть каплю чего-то (бывало так, что в доме не было ничего и день, и два, и неделю). Тут в дом заходит женщина, просит хлеба. Мы ничего ей не могли дать. А вечером приходит мама и говорит, что за селом лежит мертвая женщина. Я сразу подумала и сейчас часто вспоминаю, что это та самая женщина, которая была у нас и просила есть.


Голод косил людей. Голодомор не подлежит забвению. И чем дальше живешь, тем больнее эта страшная рана».


Мы должны быть осторожны в своих высказываниях! Каждое слово недовольство современной жизнью, мы не имеем права приравнивать к истории Голодомора. Это оскорбляет чувства всех, кому удалось выжить в годы страшного геноцида на нашей земле; всех, кто хранит память о своих родных, убитых голодом; память тех, которых сегодня вспомнить возможно некому. Сохранение памяти о Голодоморе – это обязанность всей страны, каждого из нас. Давайте делать это достойно!